Поиск
  • Анастасия Иванова

"О снятии с актеров бесчестия"

ДЕНЬ В ИСТОРИИ


16 апреля 1641 года (380 лет назад) Людовик XIII подписал документ, который в русскоязычную историю театра вошел как «Указ о снятии с актеров бесчестия».


По сути, это был текст, глобально освобождающий актеров он многих прежних проблем, а главное, выводящий их из-под прямой юрисдикции церковных властей. Цензура на представляемые спектакли продолжала действовать, но «прикладывать» ее к театру отныне должны были представители светской власти.

Вот сам этот текст, переведенный еще А. Мовшенсоном для хрестоматии по истории западно-европейского театра:


«Мы, Людовик, божьей милостью король Франции и Наварры, всем тем, кто прочтёт настоящий указ, привет. Непрерывные благодеяния, которые Богу было удобно расточить на наше королевство, побудили нас совершить всё от нас зависящее, чтобы уничтожить всяческую распущенность, которая могла бы оскорбить Его. Опасаясь, как бы комедии, которые ставятся с пользой для развлечения народа, не сопровождались иногда бесчестными представлениями, производящими дурное впечатление на души, мы решили отдать надлежащее распоряжение, чтобы избежать таковых непотребств. Посему мы настоящим приказом, подписанным нами собственноручно, особо приказываем и запрещаем всем актёрам, под страхом публичного поношения и других соответствующих кар, представлять какие-либо бесчестные действия или пользоваться какими-либо распутными или двусмысленными словами, которые могли бы оскорбить общественную нравственность. Мы предписываем нашим судьям, каждому в подведомственном ему участке, неуклонно наблюдать за точным исполнением нашей воли; в том же случае, если указанные актёры будут поступать вопреки настоящему нашему указу, мы желаем и требуем, чтобы упомянутые судьи воспрещали их спектакли и преследовали их такими мерами, какие они найдут соответствующими тяжести проступка; наказания эти, однако, не должны быть более тяжёлыми, чем штраф или изгнание. В тех случаях, когда указанные актёры таким образом устроят свои театральные представления, что в них не будет ничего непристойного, мы желаем, чтобы их профессия, могущая вполне невинно отвлекать народ от разных дурных занятий, не могла быть им поставлена в укор и не считалась порочащей их доброе имя в общественной жизни. Мы это делаем для того, чтобы их желание избежать упрёков в такой же степени побуждало их держаться в пределах их обязанностей в отношении публичных представлений, как и страх наказаний, которое должно постигнуть их, если бы они нарушили настоящий указ.[ …]
Дано в Сен-Жермен-ан-Ле, 16 апреля 1641 года, в год нашего царствования тридцать первый. Подписано: Людовик»

Что меня всегда в этом тексте поражало, так это то, что он, будучи создан во благо артистов начинается со столь жесткого негатива. В первой половине документа четко обозначается, что сознан он для того, чтобы «избежать непотребств» со стороны театра. Но если читать дальше, то в последней трети этого весьма неприятного по своей лексике и настроению документа ситуация начинает меняться. Да, бумага продолжает маскироваться под руководство для комедиантов, под стремление удержать их в узде, но здесь пробивается основная мысль – то, ради чего все это и было написано: «мы желаем, чтобы их профессия (…) не могла быть им поставлена в укор и не считалась порочащей их доброе имя в общественной жизни».


Вот. Слова произнесены. Профессия актеров – больше не повод для унижений и проклятий, не повод для отлучения от церковных таинств, и так далее, и тому подобное. И слова эти тем ценнее, что исходят они, конечно, не столько от Людовика, который лишь придает им «королевский вес», а от его всесильного министра. Министра-священнослужителя, уже в который раз вставшего на светскую сторону в конфликтной ситуации спровоцированной церковью. Всего несколькими месяцами ранее Ришелье торжественно открыл свой новый театр – Пале-Кардиналь, где не менее торжественно и пышно была явлена перед всем двором (и, к слову, приглашенным высоким церковным гостем) премьера его пьесы. Конечно, в таких условиях подвергать преследованиям тех, кто всю эту торжественность и пышность организовывал, ему было не с руки. Да и в целом – по дошедшим до нас сведениям – Ришелье и в личном общении с артистами был весьма корректен, а порой даже восторжен как простой зритель.


Так что, казалось бы, долгий сюжет вражды церкви и комедиантов должен на этом закончиться. Всесильный прелат-министр или министр-прелат заключает устойчивое перемирие. Но нет. Что-то идет не так, и в том же XVII веке актеры по-прежнему становятся жертвами церкви. То есть, с одной стороны, благодаря документу 1641 снимаются социальные предрассудки: если прежде вступление на театральные подмостки лишало дворянина всех его дворянских привилегий, то теперь нет. Более того, похоже, возвращались привилегии и тем, кто прежде был их лишен (кажется). Например, актер Мольер мог по-прежнему исполнять свою официальную должность королевского обойщика, директор театра Бургундский отель Флоридор — подтвердить свой статус дворянина, а Люлли — приобрести его; но с другой, тот же Мольер, а также Брекур и Шанмеле на пороге смерти обнаруживали, что все обещанные им «права и свободы» - это всего лишь фикция.


Как подобное могло произойти? В ответе на вопрос мне помогли французские исследователи этой темы. Оказалось, что суть проблемы во многом кроется в терминологии, а перевод добавляет непонимания. Документ 1641 года в русском переводе назван указом. Королевским указом, что в нашем сознании придает ему статус окончательности. Есть указ – он должен выполняться, если только не произойдет официальная его отмена. В конце концов Людовик XIV отменил же Нантский эдикт, изданный его дедом, так может столь же категорично поступил он и с распоряжением отца? Но нет, король-солнце к этой бумаге не возвращался, хотя и был свидетелем творившихся вокруг нее спекуляций, - не хотел вмешиваться в дела, которые считал внутрицерковными (что было в корне неверно).


Так вот на русском языке мы имеем дело с указом, на языке же оригинала документ назван déclaration. Более того, оказалось, что исследователи и коментаторы до сих пор не могут определетиться с точным юридическим статусом документа. Они выбирают между édit (эдикт, указ), ordonnance (ордонанс, указ) и déclaration (декларация, указ). Как видно, все три термина могут быть красиво переведены словом «указ», что и сделано в русской версии. Но беда в том, что в оригинале между этими тремя юридическими терминами (особенно в конкретных исторических условиях) есть принципиальные различия, которые связаны, скажем так, с уровнем легитимности документов, носящих то или иное названия. И вот этот самый уровень у déclaration самый низкий.


По факту, déclaration носит переходный характер между неким юридическим предложением для рассмотрения и окончательным и безоговорочным законом. То есть это документ, который, в свою очередь, требует ратификации, даже когда исходит напрямую от монарха. (Очень боюсь здесь запутаться в тонкостях юридической системы, но это, что удалось в общих чертах уяснить). То есть déclaration как жанр юридического документа – из самых уязвимых. За ним обязательно должен следовать другой – более мощный.


Ришелье, будучи крутым и продвинутым политиком, поднаторевшим и в юридической практике, не мог этого не знать. И (тут вступаю на почву предположений) наверняка готовил следующий документ. Вот только жизни что кардиналу, что королю оставалось совсем немного – не успели. Единственная формальность, которая была проведена – это ратификация документа в парижском Парламенте спустя неделю после публикации. Все.


По логике, даже этого должно было бы хватить, если рассчитывать на добровольное согласие следовать высказанным в déclaration тезисам. Вот только добровольным согласием церковь похвастаться не могла, в отличие от светских институтов. Общественное мнение, кстати, уже какое-то мнение готовили к переменам. Например, шестью годами ранее в Gazette была опубликована целая статья в защиту театра как невинного развлечения, а также перед Академией была произнесена целая речь (увы, утерянная) «Защита театра».


От того-то в социальной сфере положение актеров упрочилось, а вот в церковной – совсем нет. Церковники мало того, что отказывали документу в окончательной законности из-за неясности его юридического статуса, так они еще и кропотливо вчитывались в сам текст, находя зацепки, позволяющие толковать его в нужном направлении. Например, документ можно было трактовать таким образом, что природа даваемых представлений (которые могут быть бесчестными и непристойными) не просто влияет на возможные наказания для актеров, но становится фактором, свидетельствующим о законности или незаконности самой профессии. Условно говоря, если спектакль «оскорбляет чувства» - профессия незаконна и бесчестна, а значит, не подпадает под защиту документа. Если спектакль чувства не оскорбляет, то – так и быть – живите. Вот только размытость самого понятия «оскорбления чувств» (ладно – «бесчестия») оставляет бесконечное поле для трактовок.


Но позитивно мыслящие люди даже в этой терминологической размытости находили плюсы, не доступные прежде: «бесчестие» становилось понятием не абсолютным, но относительным. Да, тебя могли обвинить в «бесчестии» почти по любому поводу, но утешал то, что это зависело теперь от обстоятельств, а не от самого «бытия актером».


Церковники же (не все, но большинство) продолжали стойко причислять актеров к последним грешникам и отказывать им в праве на святые таинства, буде они не отрекутся от своей грешной профессии.


И это при том, что церковь могла бы успокоиться еще в 1614 году, когда Папа Павел Vиздал ритуал, не осуждающий ни актеров, ни театр. То есть в нем речь совсем не шла о театре, но четко обозначились все те категории, которые признавались «бесчестными» и должны были быть отлучены от таинств (если не отрекутся от своего рода деятельности). И вот среди этих категорий актеров не было. Этот папский ритуал (тоже прошедший необходимую ратификацию – буллой Aposticar sedi) сыграл на руку Ришешье, когда тот замысли свою déclaration: Папский Рим не проклинает актеров – так кто мы такие, чтобы идти против Рима?! (понятно, что во многих других случаях Ришелье было плевать на мение Рима, но теперь можно было сыграть в игру покорности).


В этом смысле déclaration адресовалась прежде всего к духовенству: именно поэтому риторика документа столь «негативна» - она наследует церковной традиции, усыпляя бдительность. Плюс можно было за пределами документа сослаться на папский ритуал, ничего не имеющий против актеров, и напомнить, что булла Aposticar sedi и вовсе обязывала всех католических священнослужителей следовать этому ритуалу. Но французские священники встали в оппозицию – им не нравилось, что светская власть (тут подпись короля под déclaration на руку не сыграла) диктует им, как и кого допускать к священным таинствам. Причем диктует то, что идет вразрез с традициями ранней церкви.


Потому-то французская церковь и сопротивлялась всеми силами и папаскому ритуалу, и декларации. Ришешье и Людовик XIII умерли, началась Фронда – власти было не до актеров. И церковь этим воспользовалась. Так свой ритуал в 1654 году составил парижский архиепископ Гонди, который в список папского ритуала, лишающего права на причастие, восприемство и христианское погребение «прелюбодеев, ростовщиков, колдунов, ведунов, богохульников», незаметно добавил от себя и comoedi (комедиантов). Об отлучении от церкви (как пишет Ж. Монгредьен в своей книге «Повседневная жизнь комедиантов во время Мольера») речи не было, поскольку ритуал уточнял: «Если только не станет известно о их покаянии и исправлении, прежде попросят прощения за оскорбление общественных нравов». Единственным судьей в деле о раскаянии грешника был приходской кюре. Который, впрочем, вполне мог устраниться – просто не прийти. Как это и случилось с Мольером…


Дальше – больше. После публикации фальсифицированного перевода в 1664 году «Трактата против танцев и комедий» (автор был всего лишь против балов по воскресеньям и праздникам, а переводчики утверждали, что он против танцев и театра вообще), многие епископы последовали примеру Гонди и включили в свои ритуалы пункт об исключительном положении комедиантов. Сначала таковых было всего трое и их ритуал в Риме быстро запретили, но вскоре он был издан вновь и теперь его поддержали уже двадцать шесть французских епископов. Один же из более поздних ритуалов – Мценский – и вовсе пошел на крайности в своем фанатизме: он предусматривал суровые меры против всех, кто «Каким-либо образом споспешествует всякого рода зрелищам, либо на сцене, либо каким иным образом». То есть, как пишет Монгредьен, согласно Мценскому риуалу, «под отлучение от таинств подпадали не только актеры, но и все сотрудники театра — машинисты, оформители, костюмерши, билетерши, парикмахеры, композиторы и даже расклейщики афиш!»

Итак, дата 16 апреля 1641 года могла бы в истории французского театра стать днем сопоставимым с 14 июля 1789 года, принеся актерам давно чаемые ими свободу и равенство (братсво у театров существовало всегда). Начиная с этого дня, актер мог вздохнуть свободно, освободившись от груза «бесчестия» и почувствовав, что отдает себя «законной» профессии. Это было время надежд. Но увы, пользуясь слабыми местами королевского документа и более раннего папского ритуала, французские священнослужители надежды эти развеяли. Не помогли даже прямые обращения к Папе (актеры пытались): тот в ответ лишь вновь и вновь повторял текст ритуала, но не осмеливался прямо встать на сторону актеров в их споре с французской католической церковью. Так что приоткрытая было в 1641 году дверь к концу века вновь плотно закрылась для артистов.


P.S. Вновь начнет открываться она только в годы революции. В «своих» мемуарах Тальма упоминает о том, что даже чтобы вступить в брак (венчаться), актерам приходилось сначала подписывать отречение от профессии, затем праздновать свадьбу, а на следующий день подписывать отречение от отречения и вновь выходить на сцену…


Просмотров: 4Комментариев: 0

Недавние посты

Смотреть все

© 2021 «Французский театр». 

  • White Facebook Icon
  • Белый Google+ Иконка